Настоящее продолженное время

  • Автор: Grey Kite aka R.L.
  • Бета: Forion
  • Размер: миди, 9271 слово
  • Пейринг/Персонажи: Нэмуро (Микагэ) Содзи, Тида Токико, Химэмия Анфи, упоминаются Тида Мамия, Отори Акио и Тэндзё Утэна
  • Категория: джен
  • Жанр: драма
  • Рейтинг: PG-13
  • Краткое содержание: После того, как он покинул Академию Отори, бывший профессор еще не вполне понимает, где правда.
  • Примечание/Предупреждения: 1) авторская трактовка реалий, событий и характеров, хоть и опирающаяся на режиссерские комментарии к сериалу; 2) Текст написан преимущественно в настоящем времени, потому что таков Глубокий Авторский Замысел.

— Как удивительно, профессор! — восклицает седой лысеющий доктор. — Все думали, что вы умерли.

Он кивает — механически, словно заводная кукла. Доктор поднимает его безвольную руку — движение тоже выходит чересчур резким, как у марионетки. Но он не возражает. Вновь позволяет доктору проверить пульс, прослушать грудную клетку. Оставляет на анализ несколько капель крови — у него, конечно же, есть при себе документы, но поверить пластику и бумаге гораздо труднее, чем собственным глазам. Необходимы дополнительные свидетельства — так ему говорят. Говорят приглушенными голосами, словно бы извиняясь за неудобство. Ему всё равно. На самом-то деле, неудобство ощущает не он — они сами: вот почему так настороженно смотрят, вот почему не подходят ни на шаг ближе, чем нужно, опасаясь даже случайно пересечь невидимую черту, отделяющую каждого из них — человека — от призрака, поселившегося в коридорах университетского комплекса. Призрака по имени Нэмуро Содзи, который уже двадцать пять лет, как должен быть мертв.

Неудивительно, что они (и бывшие коллеги, и новые сотрудники, и даже служебный персонал, от которого так или иначе ничто не укроется) — что все они ждут вердикта, который снял бы с ситуации неопределенность, а с них — ответственность. Сейчас за бывшего профессора Нэмуро отвечает врач — на первый взгляд, ничуть не тяготящийся ролью этакого арбитра в белом халате. Пожилой врач — единственный, кто разговаривает с ним не вполне официально. Прочие — остаются в рамках вежливых слов и столь же вежливого молчания.

Они молчат, а он проходит мимо — скользит, почти не касаясь пола, как настоящий призрак, — отмечая чужие реакции с бесстрастностью датчика. Неудивительно. Чего-то подобного он вполне ожидал. Что-то подобное ему хорошо знакомо.

Всё просто. Он знает разгадку, а они — нет. Неудивительно, что им неуютно. «Неудивительно» — очень удобное слово. За ним — за предупреждающим знанием, спокойным и холодным, как инструменты врача — по-прежнему легко прятать всё остальное.

Он сидит напротив седого доктора и не двигается, пока его не попросят. Только потому, что здесь, в чистом и светлом кабинете, нет ничего необычного — всё просто и обыкновенно. Неудивительно. Сколько бы добродушный врач не утверждал обратное.

Именно поэтому он сидит неподвижно и даже не смотрит в зеркало. Просто ему нет до зеркала никакого дела.

Раньше, порой, он всё-таки кидал туда взгляд — словно бы на что-то надеясь. В Отори ведь не было зеркал — или, по крайней мере, Нэмуро ни разу в них не смотрелся. Но теперь бывший профессор даже слишком хорошо знает, что увидит в собственном отражении.

Гладкое юношеское лицо без малейшей приметы возраста. Светлые до белизны волосы, где не отыщется ни единой седой пряди. Глаза, которые, кажется, вовсе никогда не знали очков.

Доктор качает головой, сверяется со старыми записями в медкарте.

— Удивительно, профессор. Совершенно удивительно!

Они по-прежнему называют его профессором. Подчеркнутое проявление вежливости. Своеобразная дань уважения.

— Ничего удивительного, — возражает он. — Просто кома.

Просто неудача, постигшая приглашенного профессора Нэмуро Содзи. В одном из зданий прославленной Академии Отори разыгралась трагедия — кто-то неосторожный устроил пожар в самом сердце экспериментальной лаборатории. Погибло множество научных результатов — и сотня учеников. Профессор пытался спасти хоть что-то — или кого-то — но балка, упавшая с потолка, лишила его сознания. На долгих двадцать пять лет.

Всё именно так и было, доктор. Не сомневайтесь.

Такова официальная версия. Со стороны Отори было бы неразумно обойтись без нее. Бывший профессор ценит рациональность — даже рациональность, проявленную противником.

Доктор хмурится, наклоняет голову. Его небольшая лысина обеспокоенно блестит.

— Не думайте, что я сомневаюсь. Нет-нет. Результаты… всё полностью совпадает, ни малейшего расхождения, точно по базе данных… — голос пожилого врача переходит в неразборчивое бормотание — он просматривает медкарту, но явно обращается не к пациенту, а к себе самому. — Нет-нет, всё так. Но ваше зрение… здесь точно написано!

— Мне сделали операцию. В архиве больницы, приписанной к Академии, должны найтись записи. — Его голос остаётся спокойным и ровным.

Доктор кивает, вновь погружаясь в изучение медкарты и нескольких сопутствующих документов. Давно понятно, что оттуда нельзя ничего узнать. Но доктор слишком любит то, что может назвать «удивительным».

— Знаете, профессор, — задумчиво говорит он, откладывая обратно бесполезную папку, — вас и правда считали мертвым.

Бывший профессор кивает. Ему это известно.

Он преодолевает внезапное, неуместное желание всё-таки бросить взгляд в зеркало.

— Дело в том, — без лишних эмоций объясняет он доктору, — что после пожара произошло досадное недоразумение с документами.

Нэмуро объясняет это не только доктору. Всем прочим — бывшим коллегам, новым сотрудникам и бдительному руководству. Они имеют право знать, что случилось. Просто возникла путаница, которую никто вовремя не исправил. В конце концов, профессор всё равно лежал в коме.

Досадное недоразумение с документами, в ходе которого личное дело профессора Нэмуро исчезло из архивов Академии; а сразу после, по странному стечению обстоятельств, на том же самом месте оказалось личное дело некоего старшеклассника. И с фотографии в верхнем углу титульного листа смотрело то же лицо, которое бывший профессор в любой момент может увидеть в зеркале.

— Да-да, мне говорили об этом, — качает головой доктор. — Но вот что странно. Я тогда недавно начал работать в здешней больнице. Вы меня, наверное, и не помните, это нормально. Но я вот хорошо помню тот летний вечер… — он задумчиво смотрит куда-то вдаль. — Тогда среди ночи кто-то позвонил в приёмную и сказал: «Профессор Нэмуро Содзи погиб при пожаре», — доктор старательно воспроизводит механический, отстраненный тон. — Это была та самая ночь. Потом сюда сообщили официально.

Нэмуро молчит.

— Вы не знаете, кто бы это мог быть? — как бы невзначай спрашивает доктор.

Нэмуро пожимает плечами. Он мог бы предположить. Подобные шутки вполне в стиле Отори Акио. Но сейчас в этом совершенно нет смысла.

Что же, профессор Нэмуро действительно умер тогда. Профессор умер — да здравствует Микагэ Содзи.

Человек-тень.

Достойная замена для человека-призрака — или человека-робота.

Он говорит доктору, что не помнит последних двадцати пяти лет. Так и есть. Он знает об этих годах, но не помнит их. Он знает, что годы и правда шли — хотя сомневается, будто можно прожить четверть века, словно во сне. Может, это и правда был сон — может, он и в самом деле был в коме, видя яркие сны о мальчике, не похожем на себя самого, и о других детях, держащих в одной руке меч, а в другой — разноцветные розы.

Он знает этих детей, хотя не может вспомнить ни единого имени. Он знает, как выглядит Арена Дуэлей, и смутно чувствует ее связь с собственной давней работой. Он знает многое, и где-то там, в области последнего поединка, знание начинает рассыпаться осколками, смешиваясь с подлинной памятью. Ворошить осколки он пока что не собирается. Там тоже нет ничего удивительного — только порезы, из которых при неосторожном движении может выступить кровь.

Так что — о том, что бывший профессор действительно помнит, он доктору не говорит. Не считает целесообразным. По крайней мере, рассказывает — если придется к слову — не больше, чем можно узнать из прочих источников. Факты, факты и ничего, кроме них.

Да, у него была девушка-секретарь. По фамилии Тида. Тида Токико, кажется. Или нет. Имя хуже держится в памяти — возможно, тоже последствия амнезии, доктор. Впрочем, проверить по базе данных — это будет лучше всего.

Да, у этой девушки был брат. Смертельно больной мальчик. Профессор Нэмуро не был специалистом в медицине, так что не в состоянии вспомнить точный диагноз. Вроде бы, редкая форма рака — а может, и что-то худшее. В конце концов, консилиум ведь решил, что надежды нет.

Да, потом мальчик умер. Нет, дня и месяца он не помнит, но это случилось незадолго до пожара. Да, конечно, доктор — это никак не связано одно с другим. Разве можно подумать?..

Доктор дружелюбно кивает и записывает ответы. Неполное условие задачи обрекает на неправильное решение. Нэмуро кивает про себя. Он знает разгадку, в отличие от всех прочих.

Консилиум решил, что надежды нет. Профессор Нэмуро Содзи решил иначе. Об этом он молчит — просто помнит слезы, предательски блеснувшие в глазах девушки-секретаря. И розу, протянутую ему улыбающимся, веснушчатым мальчиком. Он помнит и то, что случилось с ним после — из-за этих двоих.

Но это не имеет значения. Это никак не поможет доктору поставить диагноз.

Конечно же, он помнит и председателя попечительского совета. Того, кто на самом деле управляет Академией Отори. До сих пор, уже двадцать пять лет, а может, и больше. Нэмуро не собирается просить о том, чтобы это проверяли по базе данных. Наверняка, на этот случай тоже есть какая-нибудь официальная версия. Просто обязана быть.

Думать про председателя — еще менее целесообразно, чем ворошить осколки памяти в кабинете врача. Академия Отори выплюнула заводного робота, вдоволь с ним наигравшись, и всё, что случилось там — кончено.

Только одна-единственная вещь оттуда до сих пор с ним. Наручные механические часы, с которыми бывший профессор не расстается даже во сне.

Часы, на первый взгляд, бесполезны — да и на второй тоже. Но бывшему профессору, пострадавшему от тяжелой болезни — призраку, поселившемуся в коридорах университетского комплекса — простительны некоторые чудачества.

Даже об этом Нэмуро в состоянии сказать всё то же: «Неудивительно», но сколько бы правильных, рациональных слов он ни подбирал, всё равно слегка вздрагивает — незаметно для всех, и даже для седого добродушного доктора — когда вновь смотрит на циферблат.

Часы всегда показывают одно и то же время: то самое, когда сгорел Мемориальный Зал. С точностью до секунды.

* * *

Ночью, оставшись один, он лежит без сна на узкой больничной койке. Лампы погашены, и палата, в которой нет других пациентов, похожа на тихий и темный гроб. Ничто не нарушает его покой. Только едва заметно колышутся шторы — вентиляция работает независимо от времени суток. Таково разумное объяснение: вентиляция; и оно отгоняет мысль о безмолвном призраке, неспособном выбраться из своей могилы.

Он лежит в оглушительной тишине, скрестив на груди руки и переплетя пальцы. Взглядом выписывая в воздухе знак бесконечности — вниз, вверх и в стороны, вновь и вновь.

С какого-то времени каждая его бессонная ночь похожа на другую — единственную, изменившую всё. И одновременно непохожа.

Он не может вспомнить, о чём же думал в ту ночь. В этом разница.

Но он помнит, как лежал без сна, глядя то на закрытую изнутри дверь, то на свои скрещенные руки. Точно так же, как и сейчас.

Его разум работает почти вхолостую, не обрабатывая никакой полезной информации. Он всего лишь сортирует дневные впечатления, тщетно стараясь отыскать нечто, достойное остаться в долговременной памяти. Словно ему нельзя отвлекаться — словно так он сможет увидеть, услышать или ощутить какой-то сигнал, и тогда все детали головоломки встанут на своё место. Как они встали той ночью. Давным-давно.

В эти — другие, похожие и непохожие — ночи бывший профессор постоянно, подспудно ждет, что кто-то может войти.

Но тихую, темную неподвижность нарушает лишь колыхание штор. Ждать нечего и некого. Только смутные образы, которые начинают кружиться в углах палаты — в знак того, что глаза устали от бесконечности и постоянного, напряженного вглядывания во мрак. Мерцающие пятна, круги и спирали, которым под силу принять более определенные формы — если он только позволит. Он не видит причины не позволять.

Он закрывает глаза. Конечно, это не сон. Но и не реальность.

Всего лишь то, что он действительно помнит — и в чем может признаться только в ночное время, только с закрытыми глазами и сам себе.

Даже здесь — даже сейчас — даже покинув то место — Нэмуро не до конца уверен в случившемся.

Но то, что он действительно помнит, тянется к нему из темноты — обвивая обрывками кинопленки, демонстрируя где-то целый, неиспорченный фрагмент фильма, а где-то — отдельные кадры.

Он разматывает киноленту о жизни человека, которого звали профессором Нэмуро — и видит себя самого: снаружи и изнутри.

Вот он приходит в неброско, но со вкусом обставленную квартиру — приходит уже не в первый раз. Пленку нет нужды отматывать дальше, пускай это еще не первое из четких воспоминаний. Но то, другое, и так появлялось перед ним слишком часто.

Профессор приходит, чтобы увидеться со своим секретарем. Он точно помнит, как звучит ее имя — оно оседает в памяти даже быстрей, чем фамилия. Его секретарь готовит ароматный чай с добавлением розовых лепестков. Он уже привык к этому чаю и к шелесту миниатюрных песочных часов, помогающих ей точно рассчитать время.

Но профессора встречает не девушка, а мальчик-подросток. Ее брат, имя которого еще легче запомнить. Мамия.

Сестры вновь нет дома — внеплановый вызов от попечительского совета, — так что мальчик сам принимает гостя. Заваривает всё тот же чай и вежливо поддерживает беседу, о чем бы ни заговаривал с ним старший товарищ. Мальчику это удаётся легко — но в ответ на похвалу он только улыбается, непринужденно и скромно. Ничто в его внешнем виде и поведении — кроме неизменного домашнего халата, в который, кажется, можно завернуть двоих таких же подростков — не говорит о болезни.

Мальчик умён. Красив. Обаятелен.

Мальчик любит цветы — живые и разноцветные, или засушенные, или сладкие сахарные, из тех, которые так нравится делать его сестре. Мальчик и сам похож на цветок. Хрупкий и солнечный.

На цветок, которым очень хотелось бы обладать.

Ненавязчивая, простая мысль. Словно тихий шепот в его голове — слова, которые произносит он сам, и в то же время некто другой. Вобравший всё то, чем он мог бы быть, если бы не был ученым — перспективным, почти гениальным, выросшим из воспитанного книгами вундеркинда, — молодым профессором, едва ли на год-другой старше своих студентов. Молодым. Слишком, чересчур молодым для подобной роли — если верить этому шепоту.

Всего на шесть лет старше мальчика Мамии. На два года младше его сестры.

Профессор стоит утром в ванной комнате и смотрит на своё отражение. Он бреется доведенными до автоматизма движениями, сосредоточившись только на том, что видит в собственном взгляде. На твердом, упорном блеске — на стремлении, сверкающем, как солнечный зайчик на оконном стекле.

Он знает, что решит задачу — какой бы вызывающей и грандиозной та ни была.

Он делает это не для себя; но тень наползает на его лицо, незаметно искажая сияющую целеустремленность. Тень пытается усмехнуться его губами, прищурить его глаза и покачать головой. Тень не верит словам, которые искренне произносятся днем — ни одному из десятков слов, уже сказанных мальчику и его сестре. Тень не верит никому и ничему, кроме самой себя — и, возможно, вполне справедлива в своем неверии.

И тень — всё, чем не был Нэмуро Содзи. Всё, что он хоронил в склепе рациональности и самоотречения — всё, что само способно распорядиться похоронами: стоит ему пожелать.

Профессор отворачивается от зеркала, но выражение, появившееся тогда и там, не стирается еще долго. Он повторяет про себя: «стоит лишь пожелать».

Он спорит сам с собой, громко и внятно произнося слова в пустоте кабинета. Черная доска покрывается формулами, в которых он на следующий день может разобраться только с большим трудом.

Его секретарь переписывает формулы, когда он просит об этом, и они вместе просиживают долгие часы над записями. В такие моменты кажется, что они похожи. Что если она сделает еще шаг ближе — то сможет понять его, принять то, к чему он двигается так целеустремленно. Он мысленно видит ее, стоящую рядом с ним — и мальчика между ними, которого они оба держат за руки. Идеальная симметрия. Парабола, уходящая вверх. Бесконечное счастье, стоящее затрат.

Вот чего он желает. «Правда?» — удивляется тень. Токико качает головой и улыбается, когда он говорит ей, что вскоре обязательно получит промежуточный результат. Соглашается передать привет Мамии — на этой неделе у профессора не получится их посетить, слишком плотный график.

Потом дверь за ней закрывается, и профессор Нэмуро забывает о своем секретаре — снова поворачиваясь к доске, где почему-то рисует схематичное изображение цветка, а затем ставит «плюс» и знак вопроса — не зная, что добавить еще.

Хотя ему представляется, что следующим элементом должна быть фигурка мальчика — возможно, умноженная на какое-нибудь число, отличное от нуля.

Когда председатель Попечительского совета приходит к нему, профессор в который раз всматривается в экран компьютера. Экран мерцает девственной белизной: Нэмуро пытался привлечь ресурсы машины к работе над решением, но самые совершенные программы, которые только есть в его доступе, оказываются бесполезными, выдавая один ответ: «Ошибка».

Ошибка. Запрещенная операция. Запрещенная операция. Противоречие.

Наука давно отвергла слово «вечный», признав непреложность энтропийного принципа.

Профессор трет пальцами переносицу. Он теряет чувство времени, спит по пять часов — или меньше — но еще не приблизился к решению; но нельзя допустить, чтобы Токико и ее брат разочаровались в нём. Нельзя упустить…

Разговор приходится весьма кстати, чтобы отвлечь от бредущих по кругу мыслей, смешанных с последовательностью чисел и переменных. Но вместе с тем — от беседы с Председателем остается чувство странной, болезненной неудовлетворенности: словно от коросты, содранной с ранки не до конца.

Нэмуро смотрит в стену перед собой — на стену падает тень, хотя за его спиной нет никаких источников света.

«Как я могу верить ему?»

«Не верь никому, если хочешь. Мне тоже можешь не верить — но ты поймешь. Потому что другого выхода нет», — слова Председателя звучали как-то иначе, он помнит, но тень в его голове повторяет их именно так.

«Но что, если это и в самом деле — не счастье?»

«Единственный, кто должен быть счастливым — ты сам».

И манит, притягивает взгляд кольцо, оставленное председателем — словно в нём заключено не только одно решение, но и все последующие.

Нэмуро с непривычной для себя злостью встаёт из-за стола, но дверь закрывает так же аккуратно, как и всегда. Он идет, не разбирая дороги, стараясь унять непонятно откуда взявшуюся дрожь в руках, и знакомые коридоры вокруг него искривляются, становясь коридорами больницы — морга — дыша смертным холодом в лицо. Навстречу спешат люди в больничных халатах, так похожих на лабораторные, и он сам — один из них, молчаливых санитаров, везущих тележки с чем-то, прикрытым простынями. Белыми, как снег. Как саван.

Его ладони сжимаются на холодном металле тележной ручки, и на какое-то мгновение кажется, будто тело, которое он везет — его собственное.

Помечено биркой. День смерти — такой-то. Обстоятельства смерти… и тут у него окончательно темнеет в глазах.

Настойчивое видение повторяется еще раз, и еще, заставляя потерять чувство направления. Нэмуро стоит посреди коридора, пытаясь вспомнить, как дышать, а мимо него, посмеиваясь, проходят студенты. Даже не обращая внимания на непривычный вид своего профессора.

Когда он возвращается в кабинет, кольцо по-прежнему лежит у него на столе. С первого взгляда его можно принять за пластиковую поделку — дешевку, которой наштамповали достаточно, чтобы снабдить всех модников в Академии. Но когда профессор присматривается, то понимает, как ошибался.

Кольцо — маленький шедевр ювелирного искусства. Соразмерная, изящная вещь. Белое золото и тонкая вязь серебра — выполненное с огромной точностью изображение цветущей розы. Кольцо словно бы сияет — мягко, спокойно, не раня глаз. Кольцо словно бы приглашает — поднять, взвесить на ладони, осмотреть со всех сторон. Попробовать, как оно будет ощущаться на пальце — и понять, правда ли в нём скрыто решение всех вопросов…

Профессор вздрагивает и кладет кольцо на край стола. Как бы там ни было, он сам должен добиться того, что нужно — того, чего он желает?.. — без помощи сомнительного происхождения. Тень, распростертая на полу, качает головой. Тень снова не верит сказанному.

«Ты еще вернешься. У тебя нет другого выхода» — он слышит голос Отори Акио в своей голове — и эхом раздаётся его собственный голос.

В этот раз он еще пугается.

В следующий раз — уже нет.

В следующий раз позади лежит осознание

Его переполняют гнев и разочарование — слишком сильные чувства. Он хочет стереть со своей сетчатки оттиск увиденного, но вместо этого просто сжимает зубы и поступает так, как давно уже должен был.

Он берет кольцо и надевает одним плавным движением. Легко скользнув на палец, оно слегка сжимается, чтобы прилегать плотно — чтобы больше не дать себя снять.

Печать Розы — название само собой всплывает в мозгу — всего лишь новый инструмент в стремлении к цели, когда приходится отложить старые. А всякий новый метод влечет за собой издержки. Неизбежные. Необходимые. Профессор проводил множество экспериментов, и знает, как это должно быть.

Он берет мел и пишет, пишет, не прерываясь, заполняя доску сверху донизу, пока не начинают неметь пальцы: математический образ устройства, способного изменить облик мира. Решение задачи, пока что только теоретическое. Но практика не заставит себя долго ждать.

И цель будет достигнута. Протянуть руку — и в его ладони окажется рука мальчика. Мамии. Рука, которую профессор больше никогда не отпустит. Цветок, который отныне — его; потому что график этой функции оказался совсем другим.

Переменную — прочь. Переменная сократила себя сама.

Так что его желание — единственное, что имеет значение.

Профессор переносит готовое решение на бумагу и для надежности перепечатывает на компьютере. Теперь должно пройти какое-то время, и он готов потерпеть. Он промолчит и ничего не скажет — никому; только сделает то, что должен.

Он выходит из кабинета, и его тень следует впереди.

Потом, ночью, спустя недели (или, может быть, месяцы?) — в течение которых он вовсе не видел Мамию — профессор заходит в длинный зал, где всегда собирались студенты, занятые в проекте, и где теперь накрыт на всех них огромный стол. Плавным и уверенным движением он берет со стола неизвестно кем зажженный подсвечник. Капля горячего воска падает на скатерть, прожигая насквозь. Профессор серьезно кивает, как если бы фиксировал результат важного опыта, и следует дальше, когда скатерть загорается полностью.

Он идет вперед, по коридорам и комнатам, расположение которых знает наизусть, и следом за ним вспыхивают ярко-оранжевые языки пламени. Он идет, словно заговоренный, и огонь не причиняет ему вреда. Он убежденно и жарко говорит что-то, но ветер неуклонно уносит слова с его языка. Потом он заново придумает их себе.

И последнее, что он помнит чётко — то, как стоит на ступенях здания, которое позже станет Мемориальным Залом, с факелом в руке, и за ним стелется душный тяжелый дым — но на дым он не обращает внимания. А затем — остановившийся миг: звонкий удар, плеск осколков, несправедливые, иголками вонзающиеся в мозг, слова. И стук каблуков — всё дальше и дальше, пока он оседает на каменные плиты и щурится, а за его спиной ревет пламя, поглотившее сотню жизней.

Осколки. Боль. Тщетность. Фрагменты, которые больше не сложить в единое целое.

Кровь, выступающая из невидимых порезов. Невидимая, прозрачная кровь.

После этого — только тьма.

Если напрячь разум, из темноты начнут всплывать очертания. Здесь, на границе, память совсем подводит его. Он сосредотачивается еще сильнее, до рези в глазах.

Силуэт лестницы, ведущей в бесконечность небес. Очертания высокого мужчины и невысокой девушки, исчезающие вдалеке — и никакого больше огня и дыма. Ощущение твердого камня, на который можно опереться спиной. Холод Печати Розы на пальце.

— Всё в порядке, — слышит он чьи-то слова. Голос похож одновременно на его собственный — и на голос Мамии. — Ты не мог поступить иначе. Путь для тебя был приготовлен.

Он кивает в ответ. Тянется рукой, чтобы обнять мальчика за плечи — но рука слепо шарит в темноте, проходя сквозь воздух.

— Ты ведь уже знаешь, что делать. Ты знаешь, кто виноват. Ты покоришься для вида, но отомстишь им обоим. Правда, Содзи?

Он кивает вновь, и всё дальнейшее — доля секунды, нужная, чтобы моргнуть: даже не память, а отзвук, достроенный с помощью разума.

Тьма сползается в одну точку, и эта точка — он сам. Человек, уснувший в тени обгоревшего здания. Тень, ставшая человеком, уснувшим на много лет.

Глубокий вдох. Выдох. Бесцветный мир, лишенный и тьмы, и света — мир, где больше не нужно разбившееся стекло.

И он улыбается — улыбкой собственной тени.

Отныне его зовут Микагэ.

Он открывает глаза. Больничная палата — всё та же, словно не прошло даже минуты с тех пор, как он погрузился в свой недо-сон. И он сам — всё тот же; даже несмотря на отсутствие видимых причин.

Он ведь помнит всё, что увидел перед собой на Арене Дуэлей, прежде чем мир вокруг него снова, как и двадцать пять лет назад, разлетелся осколками.

Именно потому, что он всё вспомнил и понял, он больше не мог оставаться на прежнем месте. Робот сломался, робот нарушил программу, робот стал бесполезен.

Но каждый раз, когда бывший профессор смотрит в зеркало, он видит там то же лицо — лицо своей улыбчивой тени.

Проходят дни — а может быть, недели и месяцы — и сменяются ночами, похожими и непохожими друг на друга — как и на одну из давно минувших ночей.

Дни и ночи идут чередой, и тем не менее — всё остаётся, как прежде.

Он спрашивает себя: почему? Но не находит ответа.

* * *

Однажды — он не может сказать, сколько дней (недель? месяцев?) проходит с тех пор, как он оставил Отори — Нэмуро отправляется на освежающую прогулку. По крайней мере, так он говорит доктору, с которым постепенно привык беседовать о повседневных делах. Доктор благодушно кивает, заметив, что пациенты в подобных случаях и вправду нередко нуждаются в свежем воздухе. Единственный постоянный пациент соглашается ответным кивком.

Гораздо удобнее воспользоваться медицинской необходимостью, как готовым предлогом, чем изобретать собственный.

Ему не нужен свежий воздух — да и был ли здешний воздух свежим хоть раз за последние двадцать пять лет? Нэмуро еще помнит воздух Академии, пропитанный светом, солнцем и цветочными запахами. Не составит труда объективно сравнить одно и другое по всем параметрам.

Ему нужно просто выйти — просто уйти куда-то еще, словно бы так получится убедить самого себя, что он — не призрак, привязанный к одному-единственному месту.

Так что он идет. Другое дело, что Нэмуро не представляет, в какую сторону логичней направиться — если и впрямь поддерживать легенду насчет прогулки — и отсутствие цели отдаётся беспокойством где-то внутри. Бесцельность непривычна, неправильна. Он привык преследовать цель — пусть даже путь к ней петляет, а глаза заливает то ли яркий свет, то ли не менее яркая тьма. Он привык к этому — и не привык расставаться с привычками.

В конце концов, спустя несколько сотен шагов он вполне может развернуться обратно — разве что людской поток ненадолго его задержит. Пускай он идет наугад, но всё же запоминает дорогу.

Однако поверхностные раздумья о «свежем воздухе» сами собой приводят бывшего профессора в парк, о котором ему доводилось слышать несколько раз. Когда-то давно: кажется, некто самонадеянный предпринял попытку вытащить молодого исследователя из его «скорлупы» — Нэмуро всегда предпочитал совместным развлечениям библиотеку или лаборатории. Попытка, разумеется, кончилась неудачей — но часть информации, как выяснилось, успела задержаться в глубоко запрятанных ячейках памяти. Так что он, пожав плечами и отметив, что людей здесь не слишком много — как-никак, середина рабочего дня — сворачивает на одну из боковых дорожек: туда, где он вряд ли кого-нибудь потревожит — как и вряд ли потревожат его самого. Воздух, наполняющий легкие — вдох-выдох, автоматическое действие, хорошо отлаженный механизм молодого тела — не уменьшает тяжести, с которой память давит ему на плечи. Как и зеленые листья, как и лица людей — одинаково неразличимые в своем множестве.

Как он и думал, на самом деле. Но бывший профессор почему-то не поворачивает назад.

Он идет, погруженный в собственные мысли, а потому не сразу замечает перед собой девушку в белом берете и нежно-розовом платье, почему-то заставляющем вспомнить о лепестках цветов.

Девушка сидит на корточках, внимательно глядя на что-то, скрытое в траве.

— Прошу прощения, — произносит он, с усилием вспоминая формулу вежливости. — Я не хотел вам мешать.

Девушка словно не слышит его. Он уже готов пройти мимо, досадуя, что только зря открывал рот, но что-то в ее позе неуловимо меняется — как если бы его слова добирались до нее с опозданием: сквозь стену или толщу воды.

— Здравствуй, — говорит она, не поворачивая головы. — Мы снова встретились. Как странно; я ведь вовсе не тебя здесь ищу.

Ее голос звучит знакомо, но Нэмуро не удается вспомнить, где он раньше мог её слышать.

— Мы с вами раньше встречались? — В его голосе — то, что он привык считать вежливым удивлением.

Девушка молчит, как будто вопрос настолько очевиден, что не требует вовсе никакого ответа.

Но вот она уже поднимается — одним плавным, изящным движением — и поворачивается к нему.

— Ты талантливый притворщик, я помню. Но сейчас это совершенно не нужно.

Девушка смуглая и зеленоглазая, с правильными, хотя и необычными, чертами лица. Ее роскошные темные волосы стекают на плечи волнами, не связанные ни резинкой, ни лентой. Сама мысль о том, что эти волосы можно связать — ограничить, лишить свободы — выглядит кощунством.

Неожиданно девушка кажется ему очень похожей на Мамию — но это длится едва ли долю мгновения. Он встряхивает головой, словно просыпаясь. Конечно же, никакого сходства и близко нет.

— Я даже не помню, как вас зовут, — замечает он. Девушка едва заметно пожимает плечами: похоже, ее не удивляет забывчивость бывшего профессора. Как если бы ей была известна причина.

Она чуть наклоняет голову к плечу и смотрит внимательно.

— Почему ты пришел сюда? Неожиданная встреча. Я не могла знать и не выбирала час.

— Я… гуляю здесь. Дышу свежим воздухом. — Искусственность последней фразы неизбежно должна бросаться в глаза. Но девушка, так и не назвавшая своё имя, ничем — ни жестом, ни выражением лица — не показывает своего недовольства. Ее взгляд по-прежнему остается сосредоточенным и спокойным: словно ответ, который уже дал ей Нэмуро, — это не всё. Словно должно быть что-то еще в его ровном голосе или бесстрастном, гладком лице, дающее девушке верный ключ к дальнейшему разговору. Словно она знает, каким должен быть этот ключ.

Но ей неоткуда не то что знать — догадываться. Бывший профессор качает головой.

— Странно, — задумчиво произносит девушка. — Я вижу, что ты дышишь всё тем же воздухом. Странно, — повторяет она и замирает, приложив тонкий палец к нижней губе. — Ах, да. Я поняла. Ну конечно, — она серьезно кивает, словно бы только что решила сложную логическую задачу. — Всё дело в том, что ты тоже ищешь. Как я ищу ее.

— Кого? — спрашивает он, против воли увлеченный странной беседой.

— Ее, — повторяет девушка с поразительной убежденностью. — Я ищу ее, потому что она ушла раньше, и след потерян. И ты — тоже. Она ушла раньше, но иллюзии задержали нас.

— Подожи. Ты говоришь… — он невольно переходит на «ты» и на шёпот. Сам не заметив, как.

Токико. Он старается как можно меньше вспоминать о том, что связано с ней. Всё это не удивительно — просто больно. Но он не может не вспоминать; обо всём — и об этом тоже.

Она не захотела понять его. Не пожелала прислушаться. Ему казалось, что они схожи — но она отказалась от своего стремления, ради… ради чего?

Если бы она это сделала — если бы она только пошла к нему, а не к Председателю — всё могло бы пойти иначе. Он бы мог убедить ее – мог бы обойтись без Печати Розы – мог бы выбраться из тупика, в который ставил его энтропийный принцип; но она отказалась его понять. Она… опять, всегда – она… Не желающая слышать его – обрекающая на то, чем всё кончилось.

Он встряхивает головой и снова смотрит в лицо загадочной незнакомке.

— Я говорю об Утэне, — кивает девушка.

Утэна. Чашечка цветка, чашелистик. Ботаника никогда не относилась к сфере его научных интересов, он имел только самые общие сведения из этой области.

— Что это значит?

— Ты же знаешь сам.

Утэна. Чашелистик. А еще… Он трет пальцами лоб, пытаясь ухватить даже не воспоминание — его тень. Тень из тех времен, о которых он знает, но которых не помнит. Тень из воспоминаний тени — если у тени могут быть настоящие воспоминания. Последнее сражение на Арене Дуэлей. Токико, которая всё-таки победила его — разрушила даже ту иллюзию, которую он создал после ее ухода. Разрушила — и снова ушла. Неверное доказательство и не заслуживает иного, должно быть.

Он слышал это слово — тогда. Эхо по-прежнему звучит в его голове. Утэна.

Но больше – ничего.

Он хмурится. Может быть, девушка так называет Токико – хотя никак не могла бы знать их обоих. Надо сосредоточиться.

— Если бы я хотел ее искать… — говорит он, выталкивая слова через почти неподвижные губы. – Я вряд ли бы сделал это. Она делала то, что он ей сказал, и только. Я сам видел, как она…

Девушка кивает, не давая ему закончить.

— Да, правда. Всё так и было. Она обнимала его, целовала, и он говорил ей, что она — принцесса. Ради него она забыла о том, что было ей дорого — пусть и не навсегда. По правде сказать, другие забывали о большем — надолго, порой до конца времен… Но ведь таких, как она, судят по особой мерке? Такие, как она, должны быть безупречными, правда?

— Иначе они не имеют права судить других, — шепчет он пересохшими губами.

— Всё верно, — легко соглашается незнакомка. — Но вот о чем ни ты, ни я не подумали вовремя. Это она была виновата? Или это ты обвинил ее, потому что так тебе было легче?

Необычная формулировка вопроса. Словно бы она знает: он и правда уже обвинял однажды, чтобы облегчить ношу.

— Она сделала то, что сделала. И она ушла. – Он защищается фактами, потому что факты – не лгут.

— Не спрашивай: что сделала она. Спроси лучше о себе. Что ты сделал? О чем ты думал? Что ты понял, а чего – нет?

Она спрашивает обыденным тоном, вовсе не схожим с тоном учителя или судьи. Она – хрупкая девушка, от взгляда на которую никак не может стать страшно. Но ее слова вонзаются в его мозг, как иглы, – то, чего с ним не проделывали в университетской больнице, хотя вполне могли бы.

Он открывает рот, чтобы ответить, но она поднимает руку в предупреждающем жесте.

- Осталось немного. Ты говорил Утэне, что вы похожи — верно. Но и мы с тобой — тоже. Всё зависит от того, с какой стороны смотреть. Мы оба попали в ловушку воспоминаний и представлений: я и ты. Я всё время путала ее со своим потерянным богом, а его давным-давно спутала с братом, целовавшим меня по ночам. Ты сначала слил ее в одно с младшим братом, а потом не отличил от него иллюзию собственного разума. Теперь я освободилась; а ты?

Бывший профессор молчит. На этот вопрос он и впрямь не знает ответа - даже не пытается предположить.

Он покинул то место; только, похоже, оно до сих пор следовало за ним. Чтобы взглянуть в лицо глазами знакомой незнакомки - или незнакомой знакомицы.

— Что такое вечность? — она не спрашивает, она говорит, словно цитируя уже прозвучавший однажды вопрос.

Он не может вспомнить, кто его задал: Токико, Мамия или, может, он сам.

Он хочет ответить так, как уже ответил однажды – языком науки, языком формулы, начерченной на черной доске. Но здесь и сейчас в этом нет никакого смысла.

Здесь и сейчас ответ должен быть другим. Нэмуро не говорит, что, вероятно, никогда не сможет дать правильного ответа - если не дал однажды. Скорее всего, это понятно и так.

Они молчат - одну или две минуты, а может, больше.

- Что дальше? - Он задает вопрос так, словно и не рассчитывает на ответ.

— Я не знаю, смогу ли найти ее… — тихо и грустно говорит девушка. — Но ты намного ближе, чем я.

— Но как…

— Есть такая легенда. В ней человек, желавший вывести возлюбленную из царства мертвых, ни за что не должен был оглянуться — иначе та рассыпалась бы прахом и больше никогда не вернулась к нему. Мне нельзя оглядываться, иначе то, что осталось у меня за спиной, поглотит меня. Но это — не твоя легенда.

— Я не понимаю, — он качает головой. Не понимать — для него непривычно и странно, точно так же, как идти куда-то без цели.

Девушка проводит рукой по его щеке и плечу. Улыбается — как будто видит то самое, внутреннее тайное сходтво между ними двумя. Он настолько удивлен этим, что даже не возражает.

— Оглянись. Найди нужный момент и оглянись. Всё просто.

Ее голос звучит, словно голос Мамии — тогда, на Арене Дуэлей — и Нэмуро чувствует дрожь — точно такую же, как тогда.

Но его мир не разлетается на осколки. Всё вокруг остаётся прежним — те же яркие краски, та же тишина и легкий привкус влаги в воздухе: похоже, собирается дождь, и надо поскорей вернуться в больницу. Он зачем-то бросает взгляд на бесполезные часы.

Девушка, похоже, всё понимает. Поднимает голову вверх, всматривается в облака. Ищет какой-то ориентир – или просто прикидывает, как будет идти через дождь. Наконец, зеленые глаза вновь смотрят в лицо бывшему профессору. Губы раздвигаются в легкой, вежливой улыбке.

— Прощай.

— Надеюсь, ты найдешь ту, кого ищешь, — с усилием произносит он. Девушка не отвечает. — Она ведь ждёт тебя?

— Надеюсь. — Словно эхо от его собственного голоса.

Он ни о чем больше не спрашивает.

«Надеюсь». Она — незнакомка со слишком знакомым голосом — может надеяться. Нэмуро даже не помнит, каково это — если когда-либо знал.

Он провожает взглядом эту странную девушку, пока та совсем не исчезает из виду. Словно бы просто растворяется в утреннем тумане, просачиваясь в другой слой реальности – оставив ему целый ворох вопросов и ни одного ответа.

Кто он? Тот, кто ищет — или тот, кому надо искать?

Орфей — или Эвридика? Или вообще никто из них, а девушка с ним ошиблась — таким, как он, легче поверить в совпадение и случайность, чем в линии судьбы.

«Что такое вечность?»

Отрицание принципа энтропии. Отрицание того, что всё - без исключения - со временем будет разрушено.

Настоящее всегда становится прошлым - и открывает путь в будущее. Настоящее время — конечно. Такова природа реальности. Не просто вычисления, которые можно опровергнуть - точная истина, выраженная в числах.

«Что такое вечность?»

Настоящее продолженное время. Неотменяемое.

В которое можно попробовать втянуть кого-то еще. Не спрашивая разрешения. Не думая об отказе.

Он стоит посреди парка и смотрит вперед — на линию горизонта.

Линию, которую не может пересечь ни один человек — но достичь которой стремится каждый.

* * *

Все ночи с какого-то времени похожи для него на единственную, изменившую всё. Сегодняшняя — не исключение.

Он лежит без сна на своей кровати — точно так же, как и тогда. Двадцать пять лет назад, день в день. Только сейчас его окружают не безвкусные в своей подчеркнутой роскоши апартаменты, положенные ему согласно контракту с Академией Отори, а скромный интерьер съемной комнаты. Стоило доктору сообщить, что его пациент здоров и дееспособен, администрация университета поспешила предложить Нэмуро и жилье, и место. От первого он отказался категорически, над вторым — обещал подумать.

Сложно возвращаться к научной работе спустя двадцать пять лет. Невозможно, сказали бы некоторые.

У него всё еще есть его интеллект. Его умение идти к цели, не отвлекаясь. Его работы, которые когда-то называли «опередившими время», и которые сейчас могут прийтись в самый раз.

Он мог бы прожить еще одну жизнь. Третью или вторую — смотря как считать.

Не так уж сложно привыкнуть к настоящему времени, которое тянется без конца, продолжаясь, словно нить из клубка — или сон в летний полдень. Не так уж сложно вновь подобрать себе подходящего секретаря: девушку строго определенной внешности, которую спустя промежуток, лишенный времени, сменит другая — точно такая же.

В конце концов, у него есть всё.

Но у него нет будущего. Как бы он — талантливый притворщик — не обманывал себя самого.

Он проводит рукой по своему юному лицу — словно слепой.

Почему его время не желает снова идти своим чередом?

Он задает себе вопросы в темноте — и не находит ответа. Он не может найти его уже много дней (недель? месяцев?), точно так же, как когда-то давно бился над решением задачи, вовсе не имеющей решения в данной модели реальности. Имевшей решение, основанное на древнем принципе обмена - а не на математической логике. Впрочем, теперь - после всего, в бесконечном настоящем времени - это не имеет значения.

Или?..

Он лежит без сна и вновь вспоминает недавнюю встречу в парке.

Девушка — он называет ее про себя "цветком", вспоминая нежный оттенок костюма, навевающий мысли о лепестках роз, — давала ему совет.

"Оглянись. Найди нужный момент и оглянись".

Голос девушки — и отдающийся эхом голос Мамии — повторяет ему эту фразу.

У него нет будущего, но настоящее время - которое длится, длится и длится - одновременно означает, что прошлого - в привычном, обыденном смысле - не существует тоже.

Он помнит всё. Токико — или всё же Утэна, девушка-чаша для девушки-цветка?.. — дала ему такую возможность. Но до сих пор он до конца не уверен в том, что всё помнит правильно. И каждая его бессонная ночь похожа на другую — единственную, изменившую всё.

Или, может быть, это - та же самая ночь?

На его часах не идет время, но невидимая стрелка вечной, повторяющейся ночи приближается к тому моменту, когда он - всякий раз - думает, что кто-то может войти.

К тому самому моменту, где имеет смысл оглянуться.

У него нет будущего.

Но, возможно, есть выбор.

Нэмуро помнит, что на самом деле к нему никто и не приходил. Значит, дверь надо открывать самому.

Он делает глубокий вдох.

Закрывает глаза. И открывает снова.


Он выходит из своей спальни — апартаменты находятся в том же корпусе, где и лаборатории, и его кабинет. Ему известен путь; он проходил его множество ночей и множество раз, без малейшего изменения.

Он оглядывается по сторонам. Сегодня ночью студенты — участники проекта «Вечность» — устраивают для себя праздник. Столы накрыты во внутреннем дворе, расставлены свечи. Все высыпали наружу, пить шампанское и запускать фейерверки. Внутри — только единственный длинный стол, застеленный белой скатертью и чем-то напоминающий жертвенник из иллюстрированных исторических книг.

Он идет вдоль этого стола, и его взгляд притягивает предмет — установленный почти точно посередине. Подсвечник. Орудие убийства ста душ.

Ни одной из которых этой ночью не будет в здании.

Он осознаёт это резко, одним рывком. Еще раз оборачивается — но не видит ни лиц, ни звуков, только издали смутно доносится гул множества голосов. В здании осталось лишь эхо — лишь тени. Здание осталось – как яма в земле, куда готовятся положить пустой гроб. Но похороны – настоящие. Просто смертельно серьезные. Можно и так сказать.

Вот как всё было. Как просто.

Он увидел только ту правду, в которую поверил сам. Настолько поверил, что предпочел мысленно вложить огонь в руки Мамии; оправдать себя тем, что иначе нельзя было подарить ему вечное счастье — рядом с собой, и доказать — доказать ей, что она сделала не тот выбор.

Но сожжение Мемориального Зала… Такое, каким оно было на самом деле…

Это не ключ. Это не издержки. Это эксперимент.

Испытание.

В той реальности, которую они создали — он создал — при помощи Проектора, не должно было больше быть разницы между мыслью и делом. Метафора и материя — суть одно. Знак равенства, начерченный мелом на черной доске. Последний штрих в вычислениях профессора Нэмуро — штрих, поставленный куда более небрежной и изящной рукой, предложившей ему Печать Розы и панацею неверия.

Не надо было на самом деле сжигать сотню мальчиков, чтобы совершить жертвоприношение. Надо было только поверить, что все они в данный момент внутри.

Сырьем, которое должно здесь сгореть, будут не тела и даже не души.

Мечты. Сотня мечтаний, погибших в огне. Вот что действительно ценно, когда стерта грань.

Он не знает, что с ними стало на-самом-деле — с этими самоуверенными юнцами, думавшими, что они ставят эксперимент, а оказавшимися на роли подопытных кроликов. Точно так же, как и он сам.

Возможно, их жизнь на этом и правда закончилась — точно так же, как его собственная. Жизнь, в которой больше нет ничего удивительного. Нет будущего. Только настоящее время, обреченное продолжаться всегда.

Просто он не задумывался об этом — как и о многом другом.

Он привык быть ученым, бесстрастным и рациональным, видевшим перед собой исключительно очередную задачу. Более сложную, вызывающую и грандиозную — но только задачу. Ничего больше.

Он был роботом, предназначенным, чтобы ловить обезьян, — и обезьяны радостно заходили в клетку.

А тень внутри него смеялась. Тень, бывшая всем, чем не был Нэмуро Содзи.

Тот, кто привык видеть задачу и думать, что достигает цели не для себя. Кто был хорошим притворщиком.

Тень думала о себе, не скрывая этого. Но притворяться - на деле - могла еще лучше.

Он сравнивает величины, приходя к выводу, который просто обязан был сделать раньше. Пора признать результат.

Величины - тождественны.

Тень — это тоже он.

Даже если он будет наказан — то не наполовину. Не отрекаясь ни от единой части себя. Ни от одного фрагмента памяти, ни от одной цифры в формуле, ни от единого шага, сделанного с калькулятором в руках или с печатью Розы на пальце.

Теперь он сделаёт всё, как следует, и полностью ответит за сделанное.

И он бросает подсвечник внутрь лаборатории, размахнувшись изо всех сил. Туда, где остались компьютер, черная доска и кипы бумаг - расчёты и чертежи.

Ему удаётся удержаться на ногах после взрыва, хотя он слишком замешкался у двери, и он подбирает отлетевший в сторону обломок стола, чтобы соорудить факел.

Он идет вперед, по коридорам и комнатам, расположение которых знает наизусть, и следом за ним вспыхивают ярко-оранжевые языки пламени. Он идет, словно заговоренный, и огонь не причиняет ему вреда. Он молчит, и ветер разносит тишину по пылающему зданию - в котором не должно остаться ни одного прибора, ни единого листка бумаги, свидетельствующего о проведенных исследованиях. И их не остаётся.

Точно так же, как в прошлом - не-случившемся, отныне и навсегда - он заканчивает путь на ступенях.

И они стоят перед ним — сотня амбиционзых, гордых мальчишек, заключивших сделку с дьяволом. Как и он сам.

На их лицах написана растерянность.

Он смеется. Смех слегка механический — как у заводной игрушки — но искренний. Впервые за всю его жизнь.

— Исследованиие закончено! Проект «Вечность» закрывается — навсегда. Все результаты уничтожены, не стоит даже искать. И вам здесь нечего делать.

Настороженность. Неуверенные улыбки - буквально две или три. Страх.

Неудивительно.

— Но… куда нам идти, профессор? - спрашивает один из них.

— Куда угодно! Просто идите. Мир открыт для вас, вы можете добиться всего, чего захотите. Только не здесь. Не в вашей общей могиле.

Они стоят перед ним — оцепенев и не двигаясь. И наконец, кто-то выступает вперед, коротко кивает - как в благодарность - и просто идет, не оглядываясь, пока не исчезает во мраке. Остальные смотрят на него и друг на друга, и постепенно в их глазах пробивается понимание.

Можно было бы почувствовать себя удовлетворенным - но он не чувствует; просто смотрит, а пламя бьется у него за спиной.

Прошлое становится прошлым. На самом деле.

Кольца на пальцах сотни мальчишек рассыпаются прахом, и ветер уносит пепел — как в не-случившемся будущем уже уносил (или будет — не-будет? — уносить) с Дуэльной арены.

Пепельный ветер бьет в спину профессору — бывшему профессору Нэмуро — потому что он поворачивается и уходит обратно: в дверь, за которой ревет огонь, поглотивший надежные рецепты карманной вечности. Оставшиеся без экспериментального подтверждения — впрочем, он не настолько наивен, чтобы считать, будто не найдется какого-нибудь другого. Даже если действовать исключительно методом проб и ошибок — однажды будет возможно получить нужный результат. Самонадеянно думать, будто его шаг помешает Отори Акио — а бывший профессор теперь окончательно избавлен от самонадеянности.

Но он, Нэмуро Содзи, отказывается участвовать в этом.

Таков его выбор. Единственное, что имеет значение.

Он слышит где-то там, вдалеке, обеспокоенный женский голос. Если прислушаться, даже за треском пламени можно различить, как она хватает бегущих мальчишек за рукава и задает им один вопрос: «Где профессор? Кто-нибудь из вас знает, где профессор Нэмуро?»

Если кто-то из них и покажет на главный вход в пылающее, окрашенное оранжево-алым, здание — это ничего не изменит. Всякий поймёт, что в таком огне никому не выжить — и бесполезно бросаться внутрь, особенно когда каблуки и узкая юбка без того мешают двигаться быстро.

Он представляет, как она встанет и сожмет в кулак тонкие пальцы, произнося проклятия в его адрес. Как у нее на глазах выступят злые слёзы — скорее, от досады, чем от чего-то еще.

"Очень жаль, Токико. Мне правда жаль. Надеюсь, у тебя всё будет хорошо".

Он знает — нет, теперь уже помнит, — что она действительно была в Академии Отори в том же не-случившемся будущем. Но он просто не заметил ее.

Мертвые не замечают живых. И живые не замечают мертвых.

Он не выйдет навстречу. Профессор не настолько глуп. Для него всё действительно должно окончиться здесь.

Он знает наизусть все переходы и комнаты — или думает, что их знает, но сейчас никакой разницы нет. Он просто идёт на звук.

Чуть дальше по коридору надрывается телефон. Еще не тронутый пламенем, хотя пламя гудит уже опасно близко - сверху и по сторонам.

Он поднимает трубку. Вопрос, который задают на другом конце провода, не слышен - да и был ли этот вопрос? Возможно, нет. Но про ответ он зато знает точно.

И он не узнаёт свой голос, уверенно и четко произносящий единственную необходимую фразу:

— Профессор Нэмуро Содзи погиб при пожаре.

В трубке — оглушительная тишина. Еще немного, и та разорвётся обеспокоенным, непонимающим гулом, но это его уже не волнует.

Он сделал последнее из того, что должен был.

Теперь всё правильно.

Он кладет трубку и, не глядя ни на что больше, выходит через заднюю дверь.

Потолок здания, которое так и не станет Мемориальным Залом его имени, с грохотом обрушивается за ним.

* * *

Он открывает глаза. В маленькой съемной комнате — всё по-прежнему, хотя прошла, похоже, целая ночь. По крайней мере, сероватый свет явственно просачивается сквозь окно – надо бы встать и открыть жалюзи. Во сне и без того было чересчур темно.

Прежде чем подняться с кровати, он вновь касается пальцами своего лица. Ежеутренний ритуал после воспоминаний – и ежеутренний, неудивительный результат. Ноль. Никаких изменений.

Пальцы пробегают по коже – гладкой, юношеской. Губы сами собой раздвигаются в ироническую улыбку – привычную для этого лица. Действительно. Никаких изменений.

Словно бы ничего не изменилось где-то в глубине этой ночи.

Но Нэмуро не чувствует злости. На этот раз ему действительно всё равно — на этот раз ему действительно нечему удивляться.

В конце концов, мертвецы действительно не стареют.

Он стоит у окна, глядя куда-то вниз – думая о том, что, похоже, всё-таки откажется от предложения университетского руководства, – когда слышит стук в дверь. Дверной звонок здесь не работает – бывший профессор экспериментальным путем это выяснил еще в первый день; но это было неважно, поскольку у него не предвиделось никаких гостей.

Стук деликатный и вовсе не громкий, но всё равно оглушительным диссонансом разрывающий предутреннюю тишину.

Возможно, кто-то ошибся адресом. Так или иначе, этим утром Нэмуро меньше всего хочет объясняться с кем бы то ни было.

Но стук повторяется – настойчивее, чем раньше.

Видимо, он всё-таки должен открыть.

У порога стоит незнакомая женщина в белой широкополой шляпе и темных очках.

— Простите? — вежливо — точнее, очень стараясь остаться вежливым, несмотря на недавнее пробуждение – и на всё остальное — бормочет он, слегка нахмурив брови. Но отступает в сторону, давая ей пройти – не вполне отдавая себе отчет в том, почему. Возможно, дело в том, как она стоит – как держит себя: так, словно это она снимает здесь комнату, а он, Нэмуро — всего лишь гость, если не хуже.

Он всё же хочет спросить, что нахальная незнакомка здесь делает — словно она имеет какое-то право нарушать его уединение — но в этот момент она снимает очки, и на него смотрят темно-синие внимательные глаза. И он застывает на месте, приоткрыв рот. Он узнаёт этот взгляд, не может не узнать — даже спустя столько лет.

Теперь она снимает и шляпу. Волосы рассыпаются по ее плечам — темные, длинные, вьющиеся. У нее густо подведены брови, и губы накрашены темнее, чем должны быть. Строгий темный жакет вместо простого свитера с легкомысленной розой. Еле заметные, но безусловные возрастные морщины на всё еще красивом лице, и почти неразличимая родинка у края рта.

Она совсем не похожа на Токико. И всё же это она.

Никаких сомнений.

Теперь он по-настоящему удивляется, как мог принять за нее ту, с которой разговаривал и сражался в не случившемся будущем (или стершемся прошлом) Академии Отори.

Он удивляется этому — но в то же самое время знает: суть остается той же. Какой бы ни была она — кем бы она ни была — Токико всегда будет Токико. И никем другим.

— Ты не ожидал меня здесь увидеть, правда? — Она не двигается с места, просто смотрит на него: тем же знакомым взглядом. - Но я не могла не прийти. Именно сегодня. Прошло ровно двадцать пять лет. - Ему не нужно кивать или говорить "да". Всё ясно и так. Пришло время окончательного ответа.

— Как ты нашла меня? — спрашивает он.

— Как только я перестала точно знать, где ты, это сразу же стало легче, — отвечает она, и он не знает, известно ли ей — помнит ли она — о том прошлом, которого уже-не-было, или просто отыскала удачную метафору его мнимой смерти.

Минуту-другую он пытается прикинуть: нельзя ли выяснить это не напрямик, но всё же делает решительный шаг - один из немногих решительных шагов в своей жизни.

— Ты победила. Ты всегда была права, а я — ошибался, — он говорит это глухо, опустив плечи.

— О чем ты?

— О вечности.

В ее глазах — узнавание.

— Твои исследования? Те самые?

Он кивает.

— Именно так.

— В таком случае, это не имеет значения, - спокойно говорит она. - На самом деле, неважно, что именно ты искал. По крайней мере, для меня это быстро перестало быть важным.

Он вспоминает, как сам определял себя: в то время, когда еще не встретил ни Токико, ни ее брата.

— Сухие дни... — говорит он, словно декламируя строчку из стихотворения.

Она качает головой и в уголках ее губ прячется тень улыбки. Но только тень. Разумеется.

— И то, что было дальше. Ты ведь помнишь и сам.

Да, он помнит. Он помнит хотя не обращал на это внимание, принимая, как должное - как следствие своей цели, а не как первопричину.

«Что такое вечность?»

Вопрос повисает в воздухе, оставшись непроизнесенным.

Она качает головой, глядя на него — и он без слов понимает, что Токико хочет ему сказать.

— Стремиться — не то же самое, что «найти», верно? — спрашивает Нэмуро.

— Я тоже поняла это не сразу.

— Но все-таки не через четверть века, — он издаёт звук, который должен бы быть смешком. Из-за отсутствия опыта получается не слишком удачно.

— Неважно, — она вновь качает головой. — Это совсем неважно, Содзи. Можно, я буду называть тебя так? Мой брат звал тебя по имени, когда мы с ним оставались вдвоем.

- Вот как... - на какой-то миг ему кажется, что мальчик - ее брат - где-то рядом; как всегда был. Фигура Токико перед ним теряет ясность, и он моргает, чтобы прогнать это ощущение.

— Посмотри внимательно, Содзи.

Но слышит он только один голос. Ее собственный.

Голос ее брата молчит.

Как и положено молчать мертвым — которым дает голос только память живых.

— Посмотри: кто здесь есть и кого здесь нет?

Он смотрит. Рассветные сумерки освещают комнату, и в комнате нет никаких теней.

Она стоит перед ним — прямая, изящная, словно статуя, только куда более настоящая и полная жизни, чем он сам. Она стоит и ждёт, терпеливо, словно бессмертная богиня, способная веками хранить молчание. И у него есть все эти века — но Нэмуро уже знает им цену. Приходит время давать ответ.

— Знаешь… — тихо говорит он. — Я любил его. Твоего брата. Всё это правда. Я не хотел отпускать его — и тебя, но ты всё равно ушла. И… он тоже ушёл. На самом деле. На самом деле, это был только я. Везде и всегда. Я хотел вас себе. На всю вечность.

Он говорит сбивчиво — как ни разу в жизни. Но отчего-то думает, что она услышит всё правильно — услышит то, что желает сказать здесь и сейчас бывший профессор Нэмуро.

— Мне жаль. Я должен был остаться и оплакать его. Отделить от себя, и от тебя тоже. А вместо этого — всё вышло наоборот. Всё вышло совсем не так. Прости, Токико. У него я уже не могу попросить прощения.

На секунду он видит перед собой не взрослую женщину, а мальчика, у которого его ложь отняла облик и посмертный покой. Мальчика, которого он — действительно ли любил? Или ему только казалось?

Знает ли Токико ответ на этот вопрос?

Он опускает голову, готовый встретить ее осуждение.

Но она по-прежнему не говорит ни слова — ее молчание окутывает комнату, словно мягкий пух или снежный саван. Совсем не похоже на то, какой должна быть тишина перед приговором, но ничего другого с ее стороны нельзя ожидать. Нэмуро принимает это: он, весь. Свет и тень, смешавшиеся друг с другом.

Он неожиданно слышит странный, негромкий звук и едва не оборачивается, чтобы найти источник — хотя кроме них двоих здесь никого нет. Он не сразу узнаёт этот звук, сначала кажущийся совершенно незнакомым, и в то же время мучительно-близкий, как забытое, но необходимое слово. А когда узнаёт — недоверчиво поднимает руку к глазам, разглядывая запястье, словно препарат под микроскопом.

На его наручных часах деловито движется вперед секундная стрелка, торопясь совершить полный оборот.

Тик-тик.

Тик-тик.

Тик-тик.


Уголки его губ дёргаются в такт, и он с опозданием понимает, что пытается улыбнуться. По-настоящему. Так, как не умел, кажется, никогда.

Он поднимает глаза и смотрит на Токико.

На ее лице нет ни следа осуждения. Горечь, понимание, боль — тяжесть всех двадцати пяти лет, которые она прожила одна в своем мире — всё, что угодно: только не осуждение.

Она безмолвно встречает его взгляд, и в этот момент он окончательно понимает: его судья — не она. Не она — ее образ, всё это время живший в его сознании. Он лгал себе и судил себя, обвинив между делом и ее тоже. Избегая встречи с ней-настоящей, довольствуясь отражением в мутном зеркале собственной души.

Но сейчас он, наконец, обернулся. И может только надеяться, что время у него еще есть. Время, которое вновь бежит по его личным часам. Время на то, чтобы поговорить с человеком, который действительно мог бы — и даже хотел бы — его понять.

Если бы только Нэмуро не ошибался почти с самого начала.

Так много слов — целая исповедь — столько много всего, что он должен был теперь ей сказать. Неизвестно даже, с чего начать: с маленьких песочных часов, с засушенной розы в бледной руке, или, может, с вездесущих кошек, всегда рассиживавших за окнами их квартиры.

— Токико… — говорит он вместо всех этих слов, и его голос обрывается.

Она качает головой и что-то блестит у нее в глазах.

Слёзы.

Когда он в последний раз видел их? Когда в последний раз он смотрел — вот так?

Он знает ответ; теперь он может назвать время с точностью до часа, но вопрос подразумевает другое.

Вопрос означает пропасть, отделившую их от юности. Пропасть, на одной стороне которой остался он, выбравший бегство в ложную вечность, а на другой стороне — она, выбравшая кокон взросления.

Нэмуро смотрит ей в глаза и кивает. Приходит время последнего опыта, для которого у него нет формул. Всё приходится делать по наитию, но по сравнению с прошлыми экспериментами здесь нет ровным счетом ничего сложного или представляющего угрозу.

Он делает шаг; поднять ногу трудно, как если бы он брёл по колено в болотной грязи. Но он видит перед собой лицо Токико — ее глаза — ее слёзы — и со следующим вздохом — со следующим поворотом секундной стрелки — с усилием завершает движение.

Он подходит к ней. Время растягивается, точно трос, а затем рвется с оглушительным треском.

Он подходит…

Он подошел.

У него в комнате не было ни одного зеркала, но теперь он откуда-то уже знал, что увидел бы в отражении — немолодого мужчину, слегка сутулого от сидячей работы, вынужденного щуриться, потому что он уже мало что может разглядеть без очков. Он увидел бы морщины на вечно хмуром лбу — нестираемые следы размышлений. И, если попробовать приглядеться — россыпь седых прядей в светлых до белизны волосах.

Мир перед ним расплывался, но ее лицо и глаза он по-прежнему видел четко.

Он не спрашивал, что именно шептал ей некогда председатель, замужем ли она и есть ли у нее дети — всё это не имело значения. Он не пытался узнать, чем она жила и что делала — для этого еще придет своё время. Как и для сотен слов, лежащих на его памяти грузом.

Сейчас нужно было что-то еще. Единственно верное для этой минуты.

— Я вернулся, — наконец, выдохнул он, и его губы не улыбались. Только в голосе можно было почувствовать что-то.

Токико молча кивнула и взяла его за руку.

За спиной бывшего профессора, бросив пригоршню лучей на стены, наконец — после затянувшейся темноты — взошло солнце.